?

Log in

No account? Create an account

Повод для атаки - прыщ на носу (о "Фаворитке" Йоргоса Лантимоса)
тушканчик
galina_guzhvina
...А кто-нибудь кроме меня уже обращал внимание на то, что соцсети, от прозрачности и просматриваемости которых мы ждали доступа к замочным скважинам великих романов века со всеми перипетиями развития их любовных линий, к Шекспиру и Достоевскому в режиме реалити-шоу, но с участием не абстрактных лямбд, а наших виртуальных знакомых - дают спервоначалу и доныне взгляд во внутренности в целом единственного типа яркого человеческого взаимодействия, того, что исчерпывающе описан стишком "девки спорили на даче, у кого ОНА - лохмаче" ? Межгендерного накала в сетях практически нет, либо горит он нехотя, фоном, до странности унылым и однообразным (либо уж в откровенно комичном, маргинальном варианте всем противных смуглых кавалеров с арабской вязью на аватарках), но вот женской внутренней борьбы за первенство и доминирование столько, и феерична эта борьба настолько, что впору решить, Read more...Collapse )


Et Dieu crea la femme
тушканчик
galina_guzhvina
Знай своё место, красивая рвань (о фильме "И бог создал женщину" Роже Вадима)

Дырявая колокольня Успенья нежного, Карибов в Сен-Тропе, превратившая после приличествующей новому статусу окраски провансальскую приморскую деревушку в колониальный Тринидад ди Куба, но у Вадима ещё серая, ещё романтически лишайная, квадратное устье ещё не тронутого пастельной штукатуркой порта, на брусчатке которого рыбаки разбирают свои бусами унизанные сети, бары "L'escale" и "Bateau Ivre", где Пикассо, Матисс и Мизраки ещё курят табак, употребляют абсент и до кой-чего тоже - не дураки, а также безвременные, в вечность ушедшие, Синьяком запечатленные зонтичные сосны, горящие паруса и пуантилизм глаз режущего солнца на воде, растрёпка-причёска, искусанные губы, балетно напряжённые лодыжки, круглая, равномерно относительно ножек загорелая попка Бриджит, красная земля под виноградными кустами, красный Эстерель на горизонте - весь фильм, все девяносто три минуты его, если без купюр, кажутся сейчас сотканными из того же материала, из которого ткутся легенды, архетипы не в юнговском даже смысле, но в изначальном, из "Словотолкователя" Яновского выражении идеи, в соответствии с которой Бог создал мир. Здесь есть и змей, искушающий нагую Еву, и Афродита, выходящая из пены морской, и библейское братоубийство, и Актеон с наставленными ему богиней рогами, и смертоносный, коварный, безотчётно-страстный танец Саломеи, и оболганность Марии-Магдалины, и отнимаемый у смертных рай земельных наделов у лучших в мире пляжей, вырываемый олимпийцами из их узловатых пальцев золотой век собственных магазинчиков, ресторанчиков, мастерских средней руки в для больших денег предназначенных природой уголках.

Фильм Вадима и Бардо, разрушивший их брак (буквально разрушивший, начиная с середины съёмок несупружеская искусанность губ Бриджит и её провокативные обжимания с партнёром были совершенно натуральными: их роман с Трентиньяном был в самом разгаре, они, не скрываясь, даже спали, то есть ночи проводили - вместе), принято вспоминать за его скандальность, за его запреты к показу в сорока из пятидесяти штатов США, за протесты против него Лиги благопристойности, Армии спасения, школьных властей и Общества добродетельных католиков, за убийственную по закомплексованности писак критику его "пошлости" и "примитивности" почти во всех европейских изданиях (единственным, кто похвалил "Бог создал женщину" во Франции, был Франсуа Трюффо), за вырезки цензурными ножницами до трети его хронометража и замену "кощунственного" его названия в Италии и Великобритании. Его называют предтечей сексуальной революции, пионером по показу женской чувственности средствами важнейшего из искусств, первым убедительным гимном эмансипации и раскрепощения, - и все эти обозначения вполне спорны, практически по каждому из пунктов можно без труда вспомнить более ранние киноопусы (и значительно более ранние, вплоть до советских фильмов двадцатых - начала тридцатых годов). Лидером этот фильм Вадима может считаться, пожалуй, лишь в одном, но важнейшем показателе - ни один фильм ни до, ни после, не имел столько неявного, не признаваемого самими авторами визуального влияния на последующее развитие кино, особенно кино отечественного, охочего до природной и женской знойности.

Брызги с пляжа Таити, что у Рамаюэля, долетели даже до осенней зябкой, хмурой Волги "Жестокого романса" (как и отголоски "Бесприданницы" Островского очевидно перебирали струны русской души Владимира Роже Племянникова, писавшего сценарий своей эротической драмы) - предфинальный разгуляй с цыганами на колёсном теплоходе "Ласточка" собирает в кулак тот же трагедийно-телесный накал, что и ча-ча-ча в расстёгнутой юбке и с негритянским оркестром у миллионерской яхты в маленьком порту, да и интеллигентный сексапил молоденькой Ларисы Гузеевой обыгран Рязановым теми же средствами и в тех же мизансценах, что и разнузданная манкость молоденькой Бардо. А настоящим советским римейком фильма Вадима мог бы стать (и очень странно, что не стал, затерявшись в потоке производственного кино поздней, "подмороженной" Оттепели) фильм "Впереди день" Павла Любимова (снявшего, как минимум, два шедевра - "Женщины" до, и "Школьный вальс" после - и ничуть не поступившегося качеством работы в этой малоизвестной экранизации повести Ирины Велембовской). Любимов в ней даже актрису выбрал совершенно не соответствующей своим времени и месту притягательности и удивительного внешнего сходства с Бардо - тайную возлюбленную Высоцкого Татьяну Иваненко. Её Галя (меняющая по ходу дела цвет волос с угольно-черного на пероксидный блонд) так же разгуливает по рабочему посёлку целинников в сильном и соблазнительном неглиже (бриджики и лиф от купальника на выразительной груди), так же крутит вполне плотского оттенка любовь с двумя такими разными братьями, так же жалко, изгнанная, ждёт попутки в плащике и с чемоданчиком, и даже танцует так же, выбивая целую рабочую бригаду наших, надежных, хороших парней из им предназначенной колеи ("шла она, белозубая, смуглая, жёлтым берегом наискосок, только слышались капли смутные с загорелого тела - в песок")...
Тело Бардо пытались сымитировать, обыграть, воспроизвести с добавкой - и сами советские из режиссеров в том числе. Отбрасывая, как докуку, грусть и боль лежащей в основе сценария Вадима-Леви истории. Поскольку ровно так же, как и климат Сен-Тропе - отнюдь не райский (лазурнобережный рай начинается дальше на восток, на Ривьере, за фотогеничным Рыжим мысом, разделяющим департаменты Вар и Приморские Альпы), но жестокий, сжигающий солнцем, душащий пылью, принизывающий ветрами - так и сюжет культового фильма страшно далёк от беззаботной курортной лёгкости и праздника плоти, с которыми его сейчас ассоциируют. Героиня Бардо Жюльет пользуется в своём городишке отнюдь не "заслуженной репутацией распутницы" , как пишут в дурных синопсисах (поскольку формально она - девственница), но на ней, сироте, которую приютила за пособия от государства пара отвратных мещан, именно что лежит печать отверженности женской за прелесть дивную, постичь её нет сил. На неё клевещут, её пытаются ославить и растоптать, потому что каждый может обидеть сироту, и красивая сиротка - это ходячее оскорбление душной добропорядочности. А потому её нужно столкнуть под первого тупого в своей гормональности мачо - и с улюлюканием изгнать из городишки, чтоб не отвлекала мужского внимания от девушек из хороших семей. Это - вековая, многолетним применением оправдавшая себя стратегия, в ней все против Жюльет - и приёмные родители (толстуха и её перверзный инвалид-муж, тайком подглядывающий за воспитанницей), и трудолюбивая вдова, воспитавшая старшего сына готовым подлецом и воспринимающая благородство среднего сына как слабость, как подраненность, и подонок-поклонник, стремящийся не просто воспользоваться ею, но с извращенным каким-то садизмом воспользоваться с максимальным разрушительным для нее эффектом - все, кроме детей, животных и каким-то чудом влюбившегося в неё чистой, из романов любовью юноши. Большие деньги, впрыснутые, как дихлофос, в этот вонюченький мирок, воспринимаются здесь как избавление. Пусть Сен-Тропе превратится из-за них из рыбацкой деревушки в курорт для богатых, пусть крошечный его порт ешё больше улилипутят пузатые яхты с вертолётами на палубах, пусть взлетят до небес цены в "Сенекье" и "Пьяном корабле" - всё это лучше, чем то, что было. Потому что Жюльет победила и отомщена. Потому что Бриджит до сих пор живёт в своей вилле "Мадраг" прямо у того пляжа, где когда-то, рыдая над погубленной своей жизнью, отдавалась гаду.

Секс высоких энергий (о "Содержанках" Константина Богомолова).
тушканчик
galina_guzhvina
Секс высоких энергий (о "Содержанках" Константина Богомолова).

Не поручусь сейчас за точность цитаты, но Сергей Минаев сказал как-то примерно следующее: "Представления о России как об энергетической сверхдержаве менее ошибочны, чем кажется при взгляде на статистические выкладки. Доля углеводородов в экспорте у нас действительно значительно ниже, чем в Норвегии, но вот в человеческих отношениях мы никак не желаем переходить на экологичный режим природопользования, на щадящие и возобновляемые источники жизненной энергии, мы жрём друг друга как не в себя, не заботясь, что такой жизни не хватит надолго и её не хватит на всех". Экстенсивному взаимопользованию были формально посвящены "The Тёлки", однако кучку пепла личной судьбы героя мгновенно после выхода романа накрыл фонтан нефти всё ещё по сто пятьдесят, и в типичность ситуации не хотелось верить, не верилось, верилось в спасительное "парню не повезло!", в "а я буду умнее!", в неисчерпаемость недр и безотказность банкоматов, в неуязвимость стратегии альфа-хищника где-то в виду вершины пищевой ( а на самом деле псевдофинансовой) пирамиды. Кризис внёс в оптику счастливчиков резкость, смыл с неё розовый налёт, отрезвил и вообще как-то очень эффективно поставил в её фокус наклейку "энергосберегающий режим".

"Содержанки" Богомолова, The Тёлки 2.0 ("Тёлка-модель -- это уже не модно, тёлка-модель -- это вчерашний день, бери поводок, выводи урода, тёлку-модель, тёлку-модель") - об этом. О распределении жизненной энергии, о превращении денег в жизнь (а отсутствия денег - в жизни противоположное), о включенности в энергообмен одних за их энергию финансового ресурса, а других - за молодость и/или сексуальность, и исключение из него всех остальных. И в этой исключённости из общественного энергообмена большинства людей - основная наша трагедия и ответ критикам, упрекавшим сериал в холодности, кастрированности, явно транслируемой скуке позолоченной жизни ("все у них там сухо, кисло, как финансовый отчёт"). Потому и сухо, что фонтанировать деньгами и витальностью, орошая и розы, и сорняки вокруг - дураков больше нет. Ресурсные научились не распыляться, строить жизнь под себя, учитывать каждую капельку и утилизировать каждую росинку. Они не стали экологичнее, они лишь усовершенствовали методы геологоразведки и выработки месторождений - чтоб наверняка, до конца, до донышка, не разбрасываясь на шлак даже брызгами, даже искрами фейерверка собственной жизни.

Любопытно, что в шлаке у Богомолова необязательно оказываются женщины, вышедшие в возрастной тираж, перешагнувшие (и даже далеко за собой оставившие) отметку в двадцать семь лет - срок годности содержанки из обычной, не "именитой" семьи согласно классификатору тёлок тучных нулевых Евгению Додолеву. Самой яркой из "Содержанок" - за сорок, у неё ежиком стриженные и осветлённые до лунного сияния волосы, интересное, но потасканное, на свой возраст, лицо, плюшевый муж, сын, профессия следачки и подтянутое, но далёкое от стандартов привычного сексапила тело, - однако она котируется и котируется высоко - её единственную берут в по-настоящему питательный замуж. Вообще чистый животный сексапил ("..опа - как орех") маргинализован, он остается здесь разве что на долю мальчиков-содержанок, но и тем приходится туго, щелкать приходится своим орехом, и всё равно проигрывать в конкуренции молодым юристам, а наиболее востребованным девичьим типажом становится "интеллигентная сучка", свежая, с натуральным цветом кожи и волос, с неизуродованными филлерами и фитнесом губами и ягодицами и с подтвержденными трудовой деятельностью дипломом в области чего-нибудь патриотично-изящного, искусства, например, периода соцреализма. Женщины - любые - вообще куда лучше ориентируются на этой эмоционально-денежной бензоколонке, куда ловчее подсоединяются к шлангам.

Кому в этой цепи места нет в принципе - так это обычным, не сидящим в на всю страну нескольких чиновно-силовых креслах мужчинам. Им совершенно нечего в этих отношениях предложить ни одной из сторон, они неинтересны, непитательны, некапитализируемы, и их аккуратно вышвыривают, чтобы не воняли - недаром диалоги с одним из них всё крутятся вокруг того, что надо выкинуть мусор. А ведь мусорный мужчина - учитель, известный, с именем, в него даже влюбляется инстаграмно длинноногая одиннадцатиклассница. Влюбляется за то, конечно, что ошибочно видит в нём второго Меерсона, чует энергию скандальной медийности. Но учитель - какая досада - даже не Меерсон, даже педофильские наклонности не выделяют его из серой массы нормальных. А норма - тухла, безнадёжна, неэнергоёмка, несексуальна. С нормой и в норме у нас так и не научились счастливо (или хотя бы нефрустрированно) жить.

Показательны в этом смысле посвященные феномену содержанок статьи в "Википедии" на русском и основных европейских языках. В англо-, франко-, германоговорящем мире понятие содержанки неотделимо от понятия любовницы, тексты статей пространно рассказывают о фаворитках Луары, Шёнбрюнна, Версаля и Уайтхолла, о маркизе де Помпадур, об Аньес Сорель, о Диане де Пуатье, о Нелл Гвин и Барбаре Вильерс, в них цитируется скандальная (и анонимная) поэма шестнадцатого века "Три ворона" о павшем рыцаре, похороненном своей беременной любовницей, которая потом тоже умирает - от несовместимых с её состоянием физических усилий ("Пошли же Боже каждому джентльмену такую любовь, любовницу такую"). Понятие содержанки остаётся для европейцев в увлекательном, красочном, драматичном, но перечёркнутом обретенной женщинами независимостью прошлом. Современные эскорт, студенческая проституция, индустрия sugar babes рассматриваются самими участницами как временная мера для выхода из порочного круга социальной обделённости к буржуазно, но не по самому высшему материальному разряду устроенной жизни, к нормальной жизни. Там усвоили урок "Ребекки" Дюморье - о том, что ни богатство, ни даже любовь не пойдут впрок, если оплачены они недопустимой ценой. Москва Богомолова, напротив, нормой тяготится, и танцует от неё на танцполах, идёт по подиумам, бежит по беговым дорожкам - в стратосферу, то есть на содержание. Впрочем, и Пушкин давал своему переложению "Трёх воронов" совсем иной конец: "Сокол в рощу улетел, На кобылку недруг сел, А хозяйка ждет милого, Не убитого, живого." Зачем ей дохлятина?

https://youtu.be/EGtCO7WTZN4

Все ещё живы (о романе "Июнь" Дмитрия Быкова)
тушканчик
galina_guzhvina
... Собственно, они и остаются живы: прототипы главных героев "Июня", все трое (Давид Самойлов, Самуил Гуревич, Сигизмунд Кржижановский), благополучно переживают сорок пятый год, ломая тем самым канон сюжета "завтра была война", предполагающего безвременное выбывание сразу за финальной точкой части главных героев, вечное восемнадцатилетие одних, вечную искалеченность судеб других образовавшимся зиянием. Все они, войну приближавшие - кто в виде шаманского филологического экзерсиса для проверки российской логоцентричности и логоуправляемости, кто в виде цунами, призванного возмутить ряску и тину, в которых все погрязли, кто как очистительный огонь, кардинальное средство борьбы со средой обитания ласковых паразитов и предателей, их собственной родной средой - остаются войной в целом неопалёнными. За безответственный гигантизм их идей расплачиваются другие. "За всех перестрадает мой дед", - так говорит в интервью Быков, на виду и для виду связывая три разрозненных романных сюжета единственным сквозным (и интимной биографии автора принадлежащим) героем - шофёром Лёней, городским ангелом и городским простым, живым, человеческим сердцем, но под загибами текста пускает стежки смётывающих трилистник судеб швов - разгадываемых (или нет) из нашего времени усилиями эрудиции и интуиции читателя.

Вообще отгадывание прототипов населяющего "Июнь" яркого, витального, талантливого и разнообразно злого литературно-богемного народца - это одно из основных удовольствий, получаемых от текста. Те, что держат романную структуру, чётко делятся у Быкова на две неравных категории - предназначенных войну пережить, быть вынесенными её волной в победители, и - павших. Первые - неопределимо неприятны, как будто отмечены виной живых перед мёртвыми, как, собственно, и автор "Живых и мёртвых", главный из военных красавцев, называемый то собственным именем, то, с явной издёвкой, Серовым ("любителем вдов погибших во цвете героев"), то "гремевшим в те поры поэтом, изрыгавшим дикую смесь барачной киплинговской вони пополам с "Шипром", причём "Шипр" преобладал". Не забыта и Елена Боннэр, названная в "Июне" Люсей ("Люся всегда будет бедная и всегда будет есть людей"), тогдашняя "законная невеста" своего однокурсника по МИФЛИ Всеволода Багрицкого ("Севы"), сына того самого, на сестре куклы наследника Тутти женатого поэта Эдуарда Багрицкого. Люся сделала на своей всеобиженности блестящую марьяжную и диссидентскую карьеру, а вот Всеволод погиб в феврале сорок второго на Волховском фронте - и потому пополняет список тех, на чью долю перепадает от щедрот писательской нежности. Туда же вносятся Павел Коган, автор "Бригантины", погибший в сентрябре сорок второго под Новороссийском, Леонид Шершер, сгоревший в самолёте в августе того же года, и Лия Канторович, хронологически первая женщина - герой войны, чуть больше двух недель бывшая медсестрой на Западном Фронте в августе сорок первого.

Как и в случае с "ангелом русской литературы" Ариадной Эфрон, поплатившейся за свою "заграничную, слишком туристическую советскость", ни имени Лии, ни внешности её, ни обстоятельств её жизни Быков не меняет. Золотоволосая, необыкновенной красоты девушка-загадка ("моя Лилит") живёт у самой кромки катка на Чистых прудах, в совершенстве владеет немецким (полжизни прожила в Австрии), учится на историческом, но мечтает стать актрисой, в неё так же влюблено пол-Москвы, и она так же уезжает с

Read more...Collapse )


Я не люблю насилья и бессилья
тушканчик
galina_guzhvina
В музее Коррер есть картина неизвестного немецкого художника, туманно отнесённого к подражателям Босха, с босховским же сюжетом Искушения св. Антония. На ней святой с лицом лукавого скопца жеманным, исполненным изящной немощи жестом держит распятье перед сонмом привычно игрушечной нечисти - яиц на ножках стрекозиных, отдельно существующих носов, ушей и срамных мест, живых, составленных биологически произвольно скелетов ("вот череп на гусиной шее вертится в красном колпаке"), - и трёх дев на первом плане. Девы всем бы хороши, но у каждой чего-то да не хватает для телесной полноты - ноги, руки, глаза, груди. Увечны девы, убоги, неполноценны, органиченны возможностями. Подобные же искушения разбросаны и по другим венецианским муниципальным и частным коллекциям (Галерее Франкетти, Палаццо Мочениго, Палаццо Пезаро дельи Орфеи, обиталищу Мариано Фортуни), концентрируясь в Пинакотеке Эджидио Мартини в Ка Реццонико, где искушений св. Антония инвалидами висит то ли четыре, то ли пять. Не искушение сладострастной женской прелестью становится в Венеции сильнейшим, не приманка демонического, пороки символизирующего уродства, но тихий соблазн телесного, усекновенного убожества, внушающего слишком цепкую, слишком любопытную жалость, утягивающего размякшего в своих эмпатиях на ту стороны границы образа и подобия. С нежитью смыкается псевдобосховская венецианская немочь, с культурой - её культи.

"Не оглядывайся", один из поздних хорроров Дафны Дюморье, как-то сам собой получился об этом: здоровая, румяная, плодовитая норма, подраненная несчастием, одновременно шарахается от социо-антропологической маргинальности, и влечётся к ней за связью с потусторонним миром, куда так хочется контрабандой проникнуть, чтобы убедиться - обожамое существо умерло не всё, оно видит, слышит, говорит, любит, предупреждает, счастливо. В фильме Роуга, признанно превосходящем книжный первоисточник, концентрация этой нежной опасности, опасной нежности ещё выше, смыслы и наития двоятся с ещё более зыбкой зеркальностью, и мы до последней минуты не знаем наверняка, кто из убогоньких - Божий человек, призванный предостерегать и охранять укоренённых в земной реальности, а кто - убийственно завидует телесно изрядным из безобразия своего. Наплывания уродств - и добрых, и порочных - зловещи у Роуга равно, с одной неправомочностью вторгаются они в мир полнокровно живых, привлечённые свежей брешью в их броне, одинаково покушаются на целостность этого мира, на сведение его хоть на шаг ближе к богадельне, к стационару, к лазарету.

И Венеция в этом - их сообщница. Камера Николаса Роуга (режиссёр снимал город только сам, отдав Энтони Ричмонду работу с актёрами) выстраивает взаимодействие с городом англичан точно по цитате Пастернака из "Охранной грамоты": "Когда перед посадкой в гондолу, нанятую на вокзал, англичане в последний раз задерживаются на Пьяцетте в позах, которые были бы естественны при прощаньи с живым лицом, площадь ревнуешь к ним тем острее, что, как известно, ни одна из европейских культур не подходила к Италии так близко, как английская". Супруги Бакстер, прочные британские миддлы (особнячок в зелено цветущей деревне, сын в частной школе, денежная, престижная инженерно-художественная специальность мужа), изначально не видят в Венеции её ускользающей романтики. Не для них туманы-растуманы, кампанилы в лазури лагуны, увиденные сквозь вырезанные трилистниками окна, барочные элизумы соффито, ветошь маскарада в лавках. Город грязноват, загромождена какими-то балаганами набережная Скьявони, бездарно осыпается фасад церкви Сан Николо деи Мендиколи (св. Николая для голи перекатной, если буквально), которую Джон Бакстер подрядился реставрировать. Красота подкрадывается незаметно, как тать, как сумасшедший с бритвою в руке - через невольный поцелуй Джона с гаргульей-капителью одной из церковных колонн, через леденящий холод наборного мрамора пола, на который падает в нервный обморок несчастная Лора, через шелест садов Биеннале над восседающей на льве Венецией в славе, через покрытую водорослями Венецию-утопленницу памятника партизанам Венето там же, у садов.
Город бросает вызов английской первосортности, рациональности, властности. Он накапливает трупы людей и кукол в каналах, итальянскую, полную скрытых значений бестолочь руководств, указаний, инструкций, путаницу мостов, каналов, калле и соттопортего. Он - ощутимо краснеет фасадами от начала к концу, настойчиво возвращая осиротевшего отца к его персональному ужасу - утонувшей дочке в красном плащике (никогда, никогда не покупайте детям красных дождевичков, только жёлтые, жёлтые только!). Он произвольно перемешивает собственную географию, помещая Скуолу Гранде ди Сан Рокко в Кастелло, переносясь от Салюте до Скальци за две минуты, да ещё с больной на носилках, подселяя скандальную, голоую под сутаной статую кардинала из Ка Пезаро - в настоящую кардинальскую канцелярию. Смириться гордых и здоровых принуждает Венеция, любящая сложность болезненности - необязательно святую, необязательно христиански мученическую. Ей дороги мучительные сны жестокой матери, безжалостной Природы, кривые кактусы, побеги белены, и змей и ящериц отверженные роды, слепорожденные, хромые, горбуны, убогие рабы, не знавшие свободы, ладьи, разбитые веселостью волны.

Каждой твари по паре (о "Повести двух городов" Диккенса)
тушканчик
galina_guzhvina

Начать и закончить разговор об этом самом читаемом в западном мире и самом малоизвестном в России романе Диккенса можно единственным фактом: вышел он в один год с "Происхождением видов" другого великого викторианского Чарльза Ди. И открывается, подобно "Евгению Онегину", совсем не историей - мировой или семейной, про дядю - не "стихотворным", по Чуковскому,

Read more...Collapse )


Простой, как Лев Толстой (об "Истории одного назначения" Авдотьи Смирновой)
тушканчик
galina_guzhvina

Простой, как Лев Толстой (об "Истории одного назначения" Авдотьи Смирновой)

Не знаю, заметил ли это кто-нибудь до меня, но Авдотья-то Андреевна ещё в "Отцах и детях" заявила совершенно новый, непредставимый в советском и наследующем советскому современном костюмном кино взгляд на русскую классику и русское дворянство века золотого заодно.

Read more...Collapse )


Русская "Илиада" (О романе "Блокада" Чаковского)
тушканчик
galina_guzhvina
Валерий Панюшкин назвал этот роман единственной нашей национальной "Илиадой" при некотором даже избытке национальных "Одиссей". И ведь действительно, "Илиада" - это эпос не столько о войне, Read more...Collapse )


The Talented Mister Ripley , 1999
тушканчик
galina_guzhvina
Нам, даже прошедшим сквозь туман чужебесия девяностых, сейчас очень трудно понять, чем были американцы для голодных, загнанных, опущенных, пущенных по рукам войной европейцев пятидесятых, итальянцев в особенности. Американцы были небожителями. У них были одновременно деньги и улыбчивая, белозубая, розовощёкая, сытая, Read more...Collapse )


И мертвецы стоят в обнимку с особняками (о фильме "Великая красота" Паоло Соррентино)
тушканчик
galina_guzhvina

В последний свой приезд в Рим я искала по всем его детским, антикварным, сувенирным магазинам куколку, подарок для одной дамы. Но из характерно-тёплого, с лица необщим выраженьем кукольного народца попадались мне на глаза и лезли в руки только ведьмы, роскошные, на мётлах, в остроконечных шляпах или в платочках а ля babouchka, в хламидах и юбках из лоскутков, в чунях и валенках, в очках и с бородавками - все разные, все прекрасные, все со следами подробно и эмоционально вовлечённо прожитой жизни на лицах.

Read more...Collapse )