В образе пышного грандифлора (о "Даме Пик" Лунгина)
тушканчик
galina_guzhvina
Классика самая забубённая порой отчаянно нуждается в том, чтоб от морщинистого лица её отлепили мушки, стёрли с него румяна, сняли бы с лысеющей головы её чепец с огненными лентами, а со старчески кривобокого тулова - фижмы, робу и корсет позднейших почтительных прочтений - и вгляделись бы в неё голую во всей её обработанной временем анатомии. Чтобы под ностальгической милотой бутафории времен, в которые "не было ни железных, ни шоссейных дорог, ни газового, ни стеаринового света, ни разочарованных юношей со стёклышками, ни милых дам-камелий, наивных времён масонских лож, мартинистов, тугендбунда Милорадовичей, Давыдовых, Пушкиных" проступила пульсирующая, потная, пористая плоть живой и узнаваемой нами по физиологической логике наитья жизни. Чтобы мы могли примерить на себя те страсти и те движения души и дать им свой гормонально-эмоциональный отклик, а не фальшиво-жеманные писки в душном воздухе теплиц, пахнущем пачульными духами книжных легкомысленных страниц. Read more...Collapse )Read more...Collapse )внешней среды, который делает жизни маленьких, на детерминизм традиционных добродетелей рассчитывающих людей окончательно невыносимой. "Ужасом, рассказанным светским тоном" называла Ахматова "Пиковую даму". А русский ужас, русский хоррор, архетип его - это всегда противу всех приличий долго зажившаяся старуха, сидящая бесцельно и злобно на мешке с деньгами и старческим своим безлюбым эгоизмом заедающая молодые жизни, подневольно или намеренно, из вызова судьбе, оказавшиеся в её орбите. И нет из этой орбиты иного выхода, как терпеть и угождать, и подставлять покорно шею под вампирьи старухины зубы, страстно ожидая её смерти - и дождавшись, превращаться с неумолимостью укушенного вампиром в такую же старуху. Потому что с осмелившимся бросить ей вызов, с пытающимся втереть ей шулерски очки наглым обаянием старуха поступит ещё безжалостней, выпив уже не кровь, но разум, толкнув под руку, чтоб убил, чтоб оступился, чтоб одёрнулся.
Российское довление старухи над сценической культурой, в эстрадном сегменте совершенно буквальное, с моськами и воспитанницами у ног и сменяющими друг друга недолгими германнами, - как нельзя лучше ложилось на пушкинскую канву молодого озлобления к не дающему жизни, воздуха, свободы, и денег, денег, денег старшему поколению, озлоблению, после Пушкина постепенно табуированному, но Пушкиным совершенно сочувственно санкционированному - и в "Скупом рыцаре", и в "Дубровском", и в "Пиковой даме". Однако сценарная команда Лунгина оказалась озлобленной более всего против не по чину возжелавшего Германна, опасного для плотно усевшихся на свои комфортабельных и наличностью текущих местах, а потому подлежащего по возможности скорейшей нейтрализации, стерилизации, утилизации и удалению голосового жала, а то ишь какой выискался - луну он разбивает своим тенором. Тайная недоброжелательность к молодым парвеню из спальных районов становится у Лунгина совершенно оправданной, совершенно легитимной, совершенно всеми уважаемыми людьми разделяемой, оттого и старуха у него стильна, кудрява и дымноглаза, и туалеты её алы и атласны, и жилище её антично, фонтанно, фрескостенно, и куклы её оживают, если ей того нужно. Эти старики в принципе не собираются уступать своих мест. Никаких "сегодня ты, а завтра - я!" Всегда будут только они.

Величье низкое, божественная грязь ("Истинная история дамы с камелиями", М. Болоньини)
тушканчик
galina_guzhvina

В "Идиоте" Достоевского есть прелестный в своём цинизме и наивном, лакейском бесстыдстве эпизод: у петербургской камелии Настасьи Филипповны собираются на журфикс надоевшие "свои" и начинают от безделья вспоминать каждый - "самый постыдный из поступков собственной жизни". Заканчивает этот сеанс лицемерного морального эксгибиционизма Афанасий Иванович Тоцкий, растлитель и покровитель камелии, растлительством своим не тяготящийся, но покровительством наскучивший. Грациозная его историйка

Read more...Collapse )

"Sedotta e abbandonata", Pietro Germi
тушканчик
galina_guzhvina

Досталась я в один и тот же день лукавому, архангелу и богу ("Sedotta e abbandonata", Pietro Germi)

При всей увесистости традиции превращения национальных эпосов в бродячие сюжеты для кочующих кукольников, театр сицилийских пупи, кажется, единственный строит фабулы для своих фантушей на основе не настоящего эпоса, но авторской поэмы, эпос имитирующей, деконструирующей, жёстко и местами цинично высмеивающей. А всё  любезный Ариост, посольская лиса, цветущий папоротник, парусник, столетник, что слушал на луне овсянок голоса, а при дворе у рыб - учёный был советник. Из-под грохота стаккат, маркат и тенут его "Орландо Фуриозо" милую народному сердцу архетипичную мелодию романса доблести и чести приходится извлекать, как почтительные сицилианские архитекторы, работая в местных соборах, извлекают из-под волют либерти, завитушек барокко и сарацинских арабесок - изъеденные временем колонны какого-нибудь Артемизиона, дорический ордер,  пятый век до нашей эры. Так и вся жизнь, живая жизнь сицилийцев - это не что иное как извлечение житейских, внятных смыслов из-под многослойной, неряшливо по всем углам распиханной, отовсюду лезущей, всё захламляющей собой избыточной, тонкой, прихотливой культуры.

Полустёртый, но приапически-наглый, козу доящий купидончик на фреске в туалетной комнате (канализационные трубы проводили, рубя по живому византийскую мозаику); паутинно-барочного изящества балкончики с развевающимися на них кальсонами - пятнистыми, дырявыми в паху; льняные простыни драгоценных соррентинских кружев, накрывающие булыжники для сонного умерщвления молодой, соблазнительной, клопами покусанной плоти; яхонтами увенчанные, томностью перламутровых ликов пленяющие, в неге восседающие на процессионных  паланкинах статуи девы Марии, которым прыщавый, гормонами вскипающий служка уныло и безнадёжно заглядывает под парчовую юбку - тело здесь живёт назло, напоказ, рыгливо, пахуче, похотливо, поскольку здешнему духу только дай волю - запечатлеет барельефом, засыпет вулканическим пеплом, развеет античной пылью. А потому кровь нужно натужно, насосом гнать по жилам, сперму - по дуктусам, молоко - по лактифериям, жадно дышать, потеть, смердеть, поглощать макароны и неистово, каждый раз как в последний - размножаться, со всею древней грустью, со всею средиземной спесью. На языке цикад - пленительная смесь, над розой мускусной - кузнечик мускулистый.

Собственно, жизни под гнётом культуры, борьбе с культурой за место под солнцем, непременному поражению от культуры простого, не нуждающегося в этой многотысячелетней замысловатости человека посвящено так или иначе всё лучшее, что было создано итальянским неореализмом. Но в "Соблазнённой и покинутой" Пьетро Джерми, чаще всего рассматриваемой, увы, лишь как отражение, вторичное, минимально вариативное повторение оскароносного его и бесподобно комедийного "Развода по-итальянски", а потому пренебрегаемой, - гнёт, борьба и поражение особенно пронзительны, особенно безнадёжны. Аристократизмом древности ослабленная, тонкая, нервная, неразумно чувствительная раса поддаётся напору телесной жизни, уступает ему в страстных корчах, но, уступив, утолив томленье чужого, пыхтящего, волосатого тела, остается одна - опозоренная, преданная, брошенная, самой иконописной красотой своей виноватая, обесцененная миром прожорливых, пузатых, потных, тяжелоногих - и тем правых, потому что живых, тогда как у неё в чём душа держится. Сминаемое в торопливых, трусливых, безлюбых объятьях фарфоровое изящество юно-свежей Стефании Сандрелли, терзаемая, по интимным частям, как святая Агата, раздираемая, ненужно благородная её душа, в социальном активе которой - лишь враждебность, непонимание, глумливость - за всем этим бесконечно мучительно, бесконечно больно наблюдать, зная к тому же, что наилучший по сюжету, по патриархальной логике сицилийско-жаркой Шакки исход - женитьба на ней хлыщеватого её соблазнителя - не принесет этой воплощённой прелести ничего, кроме пожизненных тошноты и омерзения от его имманентной, её за собою тянущей низости. Однако здесь ни у Джерми, ни у благодатной земли сицилийской не кончается искусство: история красавицы Аньезе, благочестивой, соблазненной, покинутой, похищенной, отвергнувшей опозорившего её похитителя и все же пошедшей с ним к алтарю, записанная, как всё на Сицилии, в арабского стиля куплетах под мариолу, - уже на свадьбе её становится легендой, очищается от грязи, пошлости, трусости и прочего докучного житейского мусора, органично приподнимается над обыденностью, входит в благородный канон. Потому что сиюминутные чувства - ничто, история и легенда семейная - всё. Это знает её жирный, жовиальный, апоплексичный, но любящий, любящий, живою любовью своею весь остров держащий на себе вислобрюхой колонной отец. Столп, оплот, опора. Его могильный памятник в конце - вот главная трагедия. Ибо куда Сицилия без него с одною своею культурой?


Read more...Collapse )

Мокроступами по блуждалищу
тушканчик
galina_guzhvina

Мокроступами по блуждалищу (о "Дуэлянте" Алексея Мизгирёва)

На кабаке Борея Эол ударил в нюни; от вяхи той бледнея, бог хлада слякоть, слюни из глотки источил, всю землю замочил. Дождь мелкий моросил, туман всё облекал в плащ затрапезный, всё тот же медный великан, топча змею, скакал над бездной. Ведь их было когда-то два, Петербурга. И литератур было две - словесность и беллетристика, семейная и кабацкая, "Тайны" и "Трущобы", Бестужев и Марлинский, Невский, проспект и альманах, и Крестовский, остров и щелкопёр, декабристы и петрашевцы, штурм и дранг, анштанд и ангст.

Read more...Collapse )

Christophe Ono-di-Biot, "Plonger"
тушканчик
galina_guzhvina
А ведь мы с мужем - так уж получилось - наблюдали самое зачатье романа в авторской душе. Не в чреве, разумеется, на набережную Джиудекки выброшенного кита для венецианского Бьеннале (хотя могли бы, могли !), но на одной из выставок серии Life is a Beach британской звезды художественной фотографии Мартина Парра. Да что там скрывать: мой муж был выбран Парром в качестве одной из моделей на пляже Ниццы - молодой бородатый хипстер в голубеньких шортиках выходит из моря, неся громадного оранжевого пуассона, а на заднем плане, в тумане, розовеет купол Негреско с нависшим прямо над ним акульего вида самолётом, не успевшим по близости аэропорта набрать высоту. Read more...Collapse ).

Только юбочка помялась ("Elle", Paul Verhoeven)
тушканчик
galina_guzhvina

Только юбочка помялась (О фильме "Elle" Поля Верховена)

Вымывание из общественного понятийного аппарата религиозной этики именно в виде необсуждаемых, неотрефлексированных, буквально воспринимаемых догматов имеет одним из своих неизбежных побочных эффектов ползучий, всё растворяющий, всё разлагающий моральный релятивизм. Когда преступление, не осознаваемое жертвой как таковое, постепенно перестаёт считаться преступлением, любые нравственные ограничения снимаются по взаимному уговору, и милосердие - в довлатовском смысле самопотакания и примата удовольствия над честностью, ясностью, прозрачностью - становится бесконечно выше скучной, всюду жмущей справедливости.

Read more...Collapse )


Angels and Insects, A.S. Byatt
тушканчик
galina_guzhvina

Морфо Евгеника ("Angels and Insects", A.S. Byatt)

Эусоциальность - это наивысший уровень социальной организации животных, характерный для пчёл, муравьёв, термитов и единственного вида млекопитающих - гетероцефала глабера, похожего на невыразимо уродливую, голую, под землёй обитающую мышь. Необходимым, по всему судя, признаком эусоциальных животных сообществ является разделение репродуктивного труда между плодовитыми матками и стерильными рабочими особями. Стерильные члены вида (рабочие особи, солдаты, фуражиры) занимаются обслуживанием репродуктивных членов семьи,

Read more...Collapse )


Не смей болтовнёй о свободе скрыть слабость своих плечей. ("L'Indochine", de Regis Warnier)
тушканчик
galina_guzhvina

В музее Версаля есть полотно кисти Жана-Леона Жерома, изображающее (с большой степенью исторической точности, по мнениям причастных современников), приём послов Сиама Наполеоном Третьим, первый за двести славных лет после неудачной попытки колонизации Индокитая Людовиком Шестнадцатым. На нём, под арочными, трёхчастными, с ренессансной аллегоричностью украшенными сводами королевского дворца Фонтенбло, перед рядом придворно прямых, в эбеновые фраки либо в расписные, в аксельбантах и орденских лентах мундиры затянутых сановников, глядя на бонапартовски нахохленную, хищноносую, преждевременно лысеющую императорскую семью, по диагонали от  мотыльково-нежной, в кисее и брюжском кружеве на необъятном кринолине императрицы Евгении и

Read more...Collapse )


The Portrait of a Lady , Jane Campion
тушканчик
galina_guzhvina

Как будто пью настой болиголова, как будто в Лету погружаюсь я (The Portrait of a Lady, Jane Campion)

Правая рука с локтем, голова, правое колено, ещё одна правая рука, сменная, не со скипетром, но с крестным знамением, левая голень, правая ступня, левая коленная чашечка, левая нога, затем то же в обратном порядке - нога, коленная чашечка, голень, рука, колено, гордо посаженная на мощной шее, в шлеме плотно уложенных кудрей, с красивым, капризным, надменным ртом голова - и снова локоть правой руки: всё, что осталось от колоссальной статуи императора Константина, в пустынном дворике Палаццо Консерваторов, за осиротевшим без убранного из-под стихий в убежище Марка Аврелия додекагоном Микеланджело.

Read more...Collapse )


Jeune&Jolie François Ozon
тушканчик
galina_guzhvina

Полусвет. Полумгла. Полудетство (о фильме Франсуа Озона "Молода и прекрасна")

Об этом не принято специально говорить, но вообще-то трансгрессия - это один из основных, необходимых, неотчуждаемых этапов взросления. Птенец должен натереть себе мозоль на спине о стенки ставшего тесным гнезда - чтоб из этой мозоли потом проклюнулись крылья, должен израниться-исцарапаться, из гнезда вырываясь, чтоб крылья раскрылись, должен выбраться в колючий холод из выстланного пухом уюта, чтобы крылья понесли.

Read more...Collapse )


?

Log in